Психология взаимоотношений

Психология взаимоотношений мужчины и женщины


ВЕХИ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ДРЕВНЕКИЕВСКОГО ГОСУДАРСТВА

К концу X в., по-видимому, относится ограничение состава Руси всего шестью племенами или землями. В состав Руси еще не вхо­дили кривичи, хотя летописец их знал, как знал и их город Смо­ленск. За пределами Руси оставались также радимичи и вятичи.

В приведенном материале используется древнейшая часть ле­тописи, доведенная до 996 г., с добавлением сказания о «белгород­ском киселе». Именно в этом тексте отыскивается древнейшая ле­тописная основа, та самая, которую в свое время создал первый летописец полян-русов. Собственно этнографическая часть пред­ставляет экскурсы в отдаленное прошлое славян и русов. Полемика о происхождении первых киевских князей возникла, вероятно, уже после эпохи Владимира.

«Повесть временных лет» неоднократно переводилась на со­временные языки. В последние десятилетия публиковались пере­воды В. Панова, Д. С. Лихачева и Б. А. Романова, польского ученого Ф. Селицкого и ряда других. Следует иметь в виду, что перевод — это всегда и модернизация текста. К тому же древнерусский язык много теряет в образности при переводе.

Как и в других переводах, за основу здесь положен Лаврентьев-ский список. Дефекты списка исправляются по Радзивилонскому списку, а также в отдельных случаях по Ипатьевскому. Именно из них взят текст сказания о призвании варягов, испорченный в Лав-рентьевской летописи.

«Откуда русская земля стала есть?» Именно этими словами древнейший летописец определил важнейший в его понимании рубеж: устроение словянских землях, создание Древнекиевского государства.

Оценивая условия возникновения Древнекиевского государст­ва, необходимо учитывать одно обстоятельство. Известно, что главной ячейкой первоначальной организации в родовом обществе является род и большая семья. Им на смену приходит территори­альная община. Территориальное деление Энгельс рассматривает в качестве одного из признаков государства, и сам переход к такой организации общества, как правило, вызывает к жизни те или иные ранние государственные формы.

Таковы общие закономерности. В реальной же действительно­сти оба типа общины могли сосуществовать, как и было в I тысяче­летии нашей эры. Известный советский лингвист О. Н. Трубачев обратил внимание на такой факт: германские племена часто носят названия по происхождению, тогда как кельты и славяне — по тер­ритории (поморяне, висляне, поляне, древляне и т. п.), что указыва­ет на торжество у них территориального принципа перед кровно­родственным.

От чего зависело преобладание тех или иных форм общины? Причин, по всей вероятности, было много. Но на одну закономер­ность можно обратить внимание. Как правило, у племен, занятых оседлым земледелием, территориальная община вытесняет кров­нородственную раньше, чем у скотоводческих, кочевничьих. Оче­видно, тип хозяйства имеет в этом случае первостепенное’ значе­ние. При достижении определенного уровня развития «малая се­мья», то есть семья, состоящая из родителей и детей — всего двух по­колений, в состоянии обеспечить необходимый жизненный уровень.

Другая причина расхождений — различные формы брака. У сла­вян и некоторых других племен Европы было многоженство (2-4 жены). У римлян, части германцев (но не у всех) — моногамия и покупной брак: за невесту полагалось вносить выкуп (как это и позднее сохранялось у многих восточных народов). Естественно, что родственные чувства слабее у тех народов, где сохранялось многоженство. А в областях оседлого земледелия такая семья фактически распадалась на ряд самостоятельных. В Киеве археоло­ги обратили внимание на обычно по соседству расположенные группки из трех-четырех жилищ, в которых и могли размещаться по существу самостоятельные семьи, имеющие одного отца, но разных матерей.

Многоженство у земледельческих племен было иным, чем у ко­чевых народов. Оно могло и не означать права собственности. Примечательно, что положение женщины у племен, державшихся моногамии, было менее свободным, чем у славян. «Покупной брак» превращал женщину в собственность мужчины, рода, причем она обычно не имела права наследования имущества мужа.

Третья причина расхождений — традиции. Складываются они исторически, но в условиях древних обществ часто принимают ре­лигиозную окраску и переживают на много поколений обстоятель­ства, некогда вызвавшие их к жизни. Так, на севере Европы, на по­бережье Северного и Балтийского морей долго соблюдались обы­чаи, напоминающие обычаи племен, населявших степь. Здесь наи­более прочно держался «покупной брак», старинный индоевропей­ский счет родства «до седьмого колена», культ рода вообще, выли­вающийся в бесконечный ряд поколений предков, а также культ коня, более всего распространенный у венедов и родственных им племен. Коней часто держали там, где они не играли никакой хо­зяйственной роли. Такова, в частности, была священная конюшня из 300 лошадей в городе Арконе на острове Рюген. Живых коней ве­неды (позднее славяне-венды) затаскивали на морские суда, веря, что они принесут им победу.

Разные типы общины в большой степени предопределяют и пути образования государств. У племен с сильными пережитками кровнородственных отношений идет расслоение внутри родов и между ними. Это примерно то, что Энгельс определил как «рим­ский» вариант. В самых последующих работах показано, что имен­но этот путь является преобладающим и для стран Африки и Азии, причем обычно он соединяется и с третьим путем: завоеваниями.

Выделение ряда племен и родов, установление их своеобразной субординации четко прослеживается в бурную эпоху великого пере­селения народов. Готы, например, разделились на восточных и за­падных (остготы и вестготы) из-за соперничества родов амалов и балтов, каждый из которых претендовал на первенство. В итоге вестготы, признавшие притязания балтов, ушли на запад в Галлию и далее в Испанию, где пытались встать над иноязычными мест­ными племенами и народами. Упоминавшийся выше историк го­тов Иордан более всего возвышал амалов, которые неизменно ки­чились своими реальными или мнимыми заслугами. Но для того чтобы добиться покорности или признания со стороны «незнат­ных» соплеменников, их надо было чем-то заинтересовать. Про­стая попытка подчинения большинства меньшинству привела к тому, что это большинство отделилось от претендентов на господ­ство и осталось Нижнем Дунае, занимаясь мирным пастушест­вом. Позднее Теодориху удалось увлечь в поход на Одоакра, пра­вившего в Северной Италии, до^цвухсот тысяч человек. Со време­нем, их осталось лишь несколько тысяч. Остальные, разочарован­ные, разбрелись кто куда. «Взаимное приспособление» попросту не состоялось.

Корпоративные притязания отдельных родов отличают прак­тически все королевства, возникшие в результате великого пересе­ления: Вандало-аланское в Северной Африке, государства вестго­тов в Испании, лангобардов в Северной Италии, бургундов, свевов, рассеянных по разным областям Европы. В их Баварской правде VIII в. прямо записаны роды («генеалогии»), которым отдается предпочтение перед остальными. В это время Бавария утратила статус королевства, войдя в состав Франкского государства как герцогство. Согласно Правде, «герцог, который стоит над наро­дом, всегда был из рода Агилольфингов и должен быть, потому что относительно их так решили короли, наши предки». Следую­щими после Агилольфингов Правда выделяет пять родов: Хози, Драоцци, Фаганы, Хахилинги, Анионы, являющихся «как бы пер­выми после Агилольфингов». Этим пяти родам положено было оказывать «двойной почет» по сравнению с остальными.

История оставила весьма любопытные факты: с этнографиче­ской карты быстрее всего исчезали племена, отдельные роды ко­торых претендовали на особенно глубокую родословную и «знат­ное» происхождение. Так исчезли готы, вандалы, лангобарды, бур-гунды и многие другие племена, чья слава гремела в сказаниях эпо­хи великого переселения. «Знатные» фамилии, придавая вроде бы первостепенное значение происхождению, на самом деле отдаля­лись от своих сородичей вплоть до полного с ними разрыва. Одна­ко из таких оторвавшихся от соплеменников аристократических семей уже в раннее средневековье складывается «голубой интерна­ционал». В рамках этого «интернационала» тоже идет борьба за место в иерархии. Отдельные индивиды образуют класс лишь по­стольку, поскольку им приходится вести общую борьбу против ка­кого-нибудь другого класса; в остальных отношениях они сами враждебно противостоят друг другу в качестве конкурентов. Фео­дальные усобицы и рыцарские турниры — в известном смысле од-нопорядковые явления. Должности и титулы каждого должны быть признаны конкурентами. Но такое признание оказывается важнее признания собственных народов, и браки заключаются лишь в пре­делах своего социального круга независимо от языка и даже рели­гиозной принадлежности, обычно более важной для той эпохи.

На землях, охваченных территориальными общинами, государ­ство возникает несколько иным путем. В рамках такой общины нет культа рода и племени. В ее состав легко принимаются выходцы из других племен. Управление здесь в большей степени связано с хо­зяйственными задачами, значительнее влияние выборных должно­стных лиц на дела всех членов общины. Расслоение в конечном сче­те возобладает и здесь: город поднимается над сельской округой, в нем выделяется привилегированный центр и т. п. Но территори­альная община как форма организации прочнее, чем род. Она спо­собна дольше отстаивать права своих членов перед наступлением внешней власти.

У славян господствовала территориальная община. Исключе­ния обычно предполагали сохранение неславянских традиций у ас­симилированного населения. У германцев такого единообразия нет, но различия в социальной организации также могут связы­ваться с заимствованиями в ходе переселений. Ближе всех к славя­нам находились франки. Как и у славян, у них не было глубоких ге­неалогий, и им не придавалось большого значения. Лишь на пер­вых порах после завоеваний франки пользовались преимуществами по сравнению с римлянами. С созданием же империи Карла Вели­кого племя и вовсе было оттеснено от ключевых должностей в ап­парате власти. Уже «Салическая правда» при Меровингах выделяет этнически безликую, но привилегированную корпорацию антру-стионов, защищенных самым высоким вергельдом (штрафам за убийство) — 1800 солидов и вместе с тем лишенных права возбуж­дать тяжбы друг против друга. Как заметил Валентин Иванов, от­рывающаяся от общества власть более всего боится именно своего народа, а потому стремится опереться на иноплеменников.

Византийские авторы VI в. многого не могли понять в быте славян. Славянская демократия казалась им неуправляемой стихи­ей. И тут же приходилось удивляться, как скоро славяне овладевали военным искусством греков и одерживали победы в сражениях с многотысячными отрядами. Можно указать и на еще одну особен­ность: завоевав практически весь Балканский полуостров, славяне нигде не устанавливают господства над завоеванными и даже ра­бов, по истечении определенного срока, либо отпускают на свобо­ду, либо оставляют у себя в качестве равноправных членов общины. У славян, следовательно, была организация, обеспечивавшая успех на полях сражений с лучшим войском тогдашнего мира, но не спо­собная стать внешней, господствующей властью по отношению к завоеванным территориям. Что же это за организация?

В некоторых художественных произведениях народное собра­ние изображается дикой полупьяной массой. Представление это глубоко ошибочно и питается оно мнением, будто «порядок» прив­носит только внешняя власть. В действительности в общине под­держивался строгий «порядок» так как к общим делам были при­влечены все ее члены, причем каждому было определено его ме­сто. Круг лиц, которым разрешалось выступать на собрании, был невелик. Обычно таким правом пользовались жрец, песнотворец — хранитель памяти племени, а также должностное лицо, осуществ­лявшее суд и следившее за сохранением обычая. Кто-то из старей­шин обычно вел собрание, и только через него можно было про­сить слова рядовому соплеменнику. Глашатай в таких случаях обра­щался к собранию, которое и решало: давать или не давать слово.

Мысль Гегеля о том, что личность может найти полное вопло­щение лишь в рамках государства, в принципе правильна. Но заин­тересованность личности в делах ближних и дальних далеко не одинакова. Хозяйственные потребности сельской общины ограни­чивались в основном пределами волости, в рамках которой надо было поделить сенокосы, леса, промысловые угодья. На более об­ширных территориях общий интерес затрагивал лишь отдельные сферы: обмен, «игрища между селами» во время праздников и в пору свадеб, поклонение общим богам, отношение с иными племе­нами. В зависимости от потребностей и строилась снизу вверх ие­рархия управления.

Письменная история застает славян с четко действующей орга­низацией управления. Б. А. Рыбаков обратил внимание на то, что к IX в. славянские «племена», «земли», «княжения» занимали огром­ные территории, превышавшие земли большинства европейских королевств. В сущности, это были государства афинского типа. Здесь существовала уже обособившаяся от общества, но еще не оторвавшаяся от него окончательно княжеская власть.

«Повесть временных лет» сохранила некоторые данные об ор­ганизации управления в древлянской земле. Во главе стоит князь, и княжеская власть является здесь давней, традиционной. Во всяком случае, древлянские послы, пришедшие к Ольге, противопоставля­ют «добрых» древлянских князей «русскому» князю Игорю как пра­вителей, озабоченных не просто сбором дани, а и процветанием земли. Древляне возделывают нивы, пасут стада, а «держат зем­лю», то есть управляют ею, «лучшие люди», которые, однако, за подтверждением прав должны обращаться к «земле». В конечном счете именно «земля» и направляет их в качестве послов к Ольге. У древлян есть города, управляемые старейшинами. Такие города обычно служили административными центрами племен и местом укрытия окрестного сельского населения в случае внешней опасно­сти. Поначалу добровольно, а затем и по принуждению сельская округа обеспечивала город необходимыми продуктами и участво­вала в строительстве оборонительных сооружений.

Сведения о Киеве конца X в. уточняют типичную картину. На­селение города и, видимо, также и сельской округи делилось на десятки, сотни, иногда на полусотни и полутысячи. В городе вер­шиной такой администрации был тысяцкий. Но существовал здесь и совет старейшин — «старцы градские», которые осуществляли руководство народным собранием — вече, а также следили за вы­полнением принятых решений.

Древняя Русь была государством изначально многоэтничным, а потому неизбежно в рамках его сочетались разные формы управ­ления. Славянская форма была наиболее распространенной и ус­тойчивой, и она в конечном счете просматривается позднее в усло­виях феодальной раздробленности. У балтов и угро-финнов скла­дывается подобная же форма, причем в значительной степени это, видимо, было следствием славянского влияния. Дело в том, что у тех и других еще не был четко отлажен племенной уровень органи­зации, а разрозненные местные общины (территориальные или родовые) включались в систему, привносимую славянскими коло­нистами, и скоро ассимилировались.

На юге Руси ассимилировались остатки ираноязычных племен. Это население издавна имело довольно развитые формы органи­зации и долго могло их сохранять. Наибольшее же значение имели русы на юге и варяги на севере Восточной Европы.

Именно вопрос об этнической принадлежности русов и варягов, а также о их роли в создании большого государственного объеди­нения на территории Восточной Европы послужил основанием длительного спора норманистов и антинорманистов. Спор этот всегда имел много оттенков от чисто научных до откровенно поли­тических, спекулятивных. Эти оттенки сохраняются и сейчас, что требует рассмотрение этой проблемы несколько подробнее.

В летописи соединены разные представления о начале Руси. Один из древнейших летописцев поставил в начале своего труда три вопроса: «откуда пошла Русская земля», «кто в Киеве нача первее княжити» и «откуда Русская земля стала есть». Ответ на эти вопросы действительно есть в летописи: русы — это поляне, некогда они, как и другие славяне, вышли из Норика — римской провинции на Правобе­режье Дуная. Первыми князьями в Киеве были Кий и его братья, после чего «род их» княжил у полян-русов. Летописец не знал точно, когда все это было, хотя до него дошли предания о дунайских похо­дах Кия, о приеме его неким византийским «царем». Не знал он и о том, почему полян стали называть русами. Но он настойчиво под­черкивал, что «поляне, яже ныне зовомая русь» — племя славянское, что вместе с другими славянскими племенами оно получило начала христианства еще в Норике от апостола Павла и т. п.

Другой летописец считал, что «русь» — это варяги, которые пришли в середине IX в. к северо-чападным славянским и чудским (угро-финским) племенам и установили господство над ними, а затем спустились вниз по Днепру и обосновались в Киеве, сделав его «матерью городов русских». Судя по «Слову о полку Игореве» и позднейшим славянским хроникам, были и иные версии происхож­дения Руси и начала Русского государства, по крайней мере, проис­хождения династии. Но две названные оставались главными, по­влиявшими и на позднейшую историографию.

Норманистская концепция зародилась в годы бироновщины (30-е гг. XVIII в.), когда правящей группировке важно было исто­рическими примерами подкрепить и оправдать свою заведомо ан­тинародную и антигосударственную деятельность. Это был эпоха повсеместного торжества абсолютизма, эпоха, когда верили, что от главы этого государства целиком зависит благосостояние государ­ства и подданных, а любой произвол монарха оправдывался его якобы обязательно благими намерениями. Это была эпоха, когда на раздавленный аппаратом угнетения народ смотрели как на «не­способный» на какую-либо самодеятельность. А начавшееся с раз­витием буржуазных отношений формирование наций придавало заключению о «способности» и «неспособности» и этнический ха­рактер: одни народы более «способны», другие — менее. Славяне попадали в число последних, германцы, у которых пробуждение на­ционального сознания началось несколько ранее, — в разряд первых.

Откровенная тенденциозность создателей норманнской теории З. Байера и Г. Миллера вызвала резкую отповедь М. В. Ломоносова, доказывавшего, что варяги-русь — выходцы с южного и восточного берегов Балтики, принадлежавшие к славянскому языку. Если учесть, что такое представление было распространено в источниках XV — начала XVIII в., причем не только славянских, то говорить о Ломоносове как о родоначальнике антинорманизма можно лишь условно: по существу, он восстанавливал то, что ранее уже было известно, лишь заостряя факты, либо обойденные, либо произ­вольно интерпретированные создателями норманно-германской концепции. Спор в это время довольно четко выявлял и позиции: немецкая часть Академии наук и бюрократии держались норма-низма, русские ученые и кое-кто из придворных — антинорманизма.

В XIX в. картина становится более сложной. Против норма-низма выступит немец Г. Эверс, а одним из столпов норманизма станет выходец из крепостного сословия М. П. Погодин (1800— 1875). Правда, его эмоциональные восклицания в защиту норма­низма слишком слабо подкреплялись конкретным материалом. Он вообще считал, что «главное, существенное в этом происшествии, относительно к происхождению Русского государства, есть не Нов­город, а лицо Рюрика, как родоначальника династии». «Младенец Рюриков, Игорь, — поясняет эту мысль Погодин, — с его дружиною есть единственный ингредиент в составлении государства, тонкая нить, которою она соединяется с последующими происшествиями. Все прочее перешло, не оставив следа. Если бы не было Игоря, то об этом северном новгородском эпизоде почти не пришлось бы, может быть, говорить в русской истории или только мимоходом». Иными словами, норманнское участие в сложении государства сво­дится у Погодина к происхождению государя.

В наше время многие из тех, кто отводит норманнам куда большую роль, кто признает норманнской не только династию, но и дружину и вообще социальную верхушку, не считают себя норма-нистами. Это произошло потому, что вопрос о составе социальной верхушки стал отодвигаться как несущественный, а внимание со­средоточилось на отыскании элементов социального неравенства, которое должно вести к образованию классов и государства.

Спор норманистов и антинорманистов действительно не мо­жет теперь восприниматься так, как это было в прошлом столетии. Возможности князя с дружиной вовсе не были столь беспредель­ными, как это казалось дворянско-буржуазным историкам и социо­логам. Внутренние законы развития общества в конечном счете преодолевают внешнее воздействие. Но только в конечном счете. А живущее поколение может и не дождаться торжества историче­ской закономерности, потому что на пути ее встанет какая-то извне появившаяся сила. Татаро-монгольское иго оказалось петлей, на­кинутой извне. А оно не только намного столетий задержало есте­ственное развитие народа, но и деформировало весь процесс. В эпоху феодализма достаточно простых случайностей, вроде втор­жений варварских народов или даже обыкновенных войн, чтобы довести какую-нибудь страну с развитыми производительными силами и потребностями до необходимости начинать все сначала.

В старой норманистской литературе обычно подчеркивался благодетельный характер норманнского завоевания или просто утверждения норманнов на верху социальной лестницы. Но в от­дельных работах и публицистических сочинениях просматривалось и чисто расистское упоение превосходством силы.

Антинорманисты обычно указывали на отсутствие германиз­мов в языке, языческих культах, вообще в культуре. Нынешние не-онорманисты часто этим аргументам противопоставляют указания на то, что норманны в Европе не оставили никакого следа. Однако это утверждение неверно. Норманны всюду оставили след, причем след кровавый, разрушительный. Правильнее было бы сказать, что они нигде не играли созидательной роли. А такой вывод будет по­лезен для сопоставления с тем^ что происходило в Восточной Ев­ропе. Он, во всяком случае, должен учитываться нынешними при­верженцами идеи «норманно-славянского синтеза», пытающимися представить дело таким образом, будто известные всей Европе кровожадные разбойники сразу «размякли», как только увидели созревших для получения государственности славян.

Выше был приведен материал об этнической природе руси и ее взаимоотношениях со славянами в разных районах, главным обра­зом в Подунавье.

Существенный интерес представляют данные источников о ру­си и варягах ІХ-ХІ вв., так как вопрос затрагивает формы органи­зации главных «действующих лиц» процесса складывания обшир­ного государства на территории Восточной Европы.

Необходимо подчеркнуть, что норманнскую теорию нельзя оп­ровергнуть общими соображениями. Исходя из теоретических по­ложений, можно лишь отвергнуть рассуждения о «способных» и «неспособных» к чему-либо народах. А эти рассуждения, вытекая из норманистской концепции, вовсе для нее не обязательны. Не име­ет особого значения и спор о роли пришельцев. Если это норман­ны, то, по аналогии с Западной Европой, ее следовало бы оценить как отрицательную. Но и такая оценка не подрывала бы норма-низма. Иными словами, норманизм опирается на самые различные методологические посылки, причем все, кто принимает фактиче­скую аргументацию норманистов, неизбежно являются ее привер­женцами, как бы далеко они ни расходились в оценке роли и влия­ния норманнов в Восточной Европе.

Некоторое время назад решающим доводом против норманизма служило убеждение, что все народы из века в век развивают­ся примерно на одной и той же территории. Теперь этот аргумент помогает, скорее, норманизму, так как факт многочисленных пере­селений и перемещений народов очевиден. В Европе не найти ни одной страны, народ которой не включал бы в свой состав выход­цев из десятка языков и племен. В Восточной же Европе следует учитывать, когда и с чем пришли сюда те или иные племена и на­родности. Это, кстати, прояснит, что привнесли германцы, если они что-то привнесли.

О форме организации славянских племен, точнее, племенных союзов в VI-IX вв. говорилось выше. По существу, это стройная, созданная снизу, прежде всего в хозяйственно-экономических це­лях, система, в которой высший слой еще не отделился от низовых звеньев. Сейчас несколько искусственно заостряется вопрос о том, можно ли эту весьма устойчивую систему назвать государством или же следует ограничиться более осторожным определением. А говорить стоило бы о возможных альтернативных государственных формах и их эффективности в данных условиях. И в этом плане ин­тересны представления о задачах высшей власти, свойственные людям той давней эпохи.

У автора «Повести временных лет» на первом месте понятие «земля», — «Русская земля». «Деревская земля», позднее также «Новгородская» и «Суздальская земля». Не род, не племя и не князь. Само понятие «племя» в этом случае предполагает тоже не кровнородственное, а территориально-историческое значение, т. е. не кровных родственников, а людей, объединенных общей терри­ториальной организацией. В заслугу Владимиру летописец ставит то, что он вместе со старейшинами радел «о строе земленем, и о ратех, и о уставе земленем». В гриднице Владимира шли пиры, на которые свободно могли приходить «бояре и гриди, и соцкие, и десяцкие, и нарочитые мужи, при князе и без князя». Здесь, правда, уже нет простонародья, но представители народа еще есть, и князь заинтересован в привлечении их на свою сторону.

Древний киевский летописец поставил и вопрос о начале кня­жеской власти в Киеве. Но принципиальное значение придавалось ему лишь потому, что кто-то оспаривал княжеское достоинство Кия и его преемников, как и княжеское достоинство правителей отдельных земель. Очевидно, сам летописец ставил выше власть, идущую от земли, по сравнению с той, которая ложится на землю извне, будь она «своя» или «чужая».

В сказании о призвании варягов, возникшем явно позднее, над «землями» возвышается внешняя и извне пришедшая власть. По летописи, потребность в ней возникла потому, что освободившись от варяжской дани, племена словен, кривичей, веси, чуди и мери утонули в усобицах. Поэтому они договорились пригласить в каче­стве третейского судьи князя извне.

Экономических потребностей в объединении обширнейшей тер­ритории союзов племен не было ни в IX в., ни много позднее. Со­единение разноязычных территорий могла осуществить только внешняя власть. Развитие частной собственности способствовало возникновению противоречий в племенной организации, но уничто­жить ее не могло. Эту организацию не сломала и внешняя власть, хотя она к этому стремилась. Именно на этой российской террито­рии вплоть до XIX в. сохранилось обычное право, противостоящее государственному законодательству. Это обстоятельство обыграл А. Н. Островский в драме «Горячее сердце»: градоначальник обра­щается к купцам с вопросом, судить ли их «по закону, или по совес­ти», пугая пухлыми томами Полного собрания российских законов. Купцы апеллируют к «совести» не только потому, что «законов у нас много», но и потому, что законы редко считались с действительно­стью. Общество откупалось от внешней власти взятками, но внутри его продолжали действовать законы, которые нельзя было обойти: законы традиции, законы взаимообусловленных отношений.

В сказании о призвании появляется и идея «права» на княжение единственного рода. Насаждалась эта идея Мономаховичами, от­стоявшими от родоначальника династии Игоря на целых семь по­колений. И похоже, что, кроме них, никто и не вел себя от Рюрика. Во всяком случае, в «Слове о полку Игореве» легендарным родона­чальником русских князей признается Троян, а главный герой — Игорь Святославович — назван его «внуком», то есть потомком.

Необходимо иметь в виду, что и слово «владение» под пером летописца означало нечто иное, нежели позднейшее феодальное или княжеское владение. В славянском языке не случайно (так же, как в кельтском) одним словом обозначалась и земля, и управле­ние на ней: власть (волость). «Владение» в этом смысле не означа­ло ни господства, ни собственности. Это была форма — почетной и доходной, но все-таки обязанности. На практике, конечно, вла­дельцы стремились стать и господами, и собственниками. Тем не менее княжеский удел никогда не сливался с государственным вла­дением. Да и в рамках домена собственность князя ограничива­лась. Не случайно, что, когда в середине XIX в. в канун крестьян­ской реформы возник вопрос, кому принадлежит земля, ясного от­вета на него никто не мог дать.

Как было сказано, экономически целесообразная земская власть не могла простираться на обширные территории. Возвы­ситься над ними могла лишь внешняя власть. Таковая, естествен­но, пользовалась противоречиями между отдельными землями-княжениями и, конечно, не забывала напомнить о своих заслугах в поддержании «порядка», а также в организации обороны или же походов на внешнего врага. На юге таким племенем-объедини­телем оказались поляне-русы.

Дунайские воспоминания древнейшего киевского летописца относятся к эпохе великого переселения. Но восстановить ход со­бытий с VI по IX в. в Поднепровье в настоящее время не представ­ляется возможным. Можно лишь предполагать, что здесь сосуще­ствовали еще не слившиеся собственно славянские и русские пле­мена вместе с остатками какого-то иного местного и пришлого населения. Кое-что летописец прояснил, сам того не подозревая. Ему очень хотелось возвысить полян, обосновать их право на пер­венство в славянских княжениях, а показал он то, что поляне сохра­няли еще черты, характерные для многих племен эпохи переселений.

Существенные отличия от остальных славян поляне сохранили в двух наиболее стойких традиционных сферах: в формах семьи и в погребальном обряде. У всех славян было трупосожжение. Поляне же придавали умерших земле, и это сообщение летописца подтвер­ждается археологическим материалом. У славян при сохранении многоженства преобладала малая семья. И это тоже подтверждает­ся археологическими данными: размеры полуземлянок (10—20 квад­ратных метров) могли вместить только малую семью. «Большие дома» Черняховской культуры (II—IV вв.) обычно достигали сотни и более квадратных метров. Летописец особое значение придавал форме брака, отметив, что у славян вообще «брака не было», а было умыкание во время игрищ между селами по договоренности с невес­той («с нею же кто совещашеся»). Браком в данном случае обознача­ется своеобразная коммерческая сделка, покупка жены. У полян со­хранилась даже такая специфическая особенность, распространенная у племен эпохи великого переселения, как «утренний дар» жениха молодой супруге после первой брачной ночи.

Летописец специально остановился на том, что молодежь древлян и других славянских племен не почитает старших, родите­лей. Молодые сами решают и устраивают свои семейные дела. Та­кое положение естественно, когда основной ячейкой является ма­лая семья, а. община строится по территориальному, а не кровно­родственному принципу. У полян положение другое. Здесь моло­дежь в подчинении у старших, которые заключают и браки, причем молодую обязательно приводят в дом родителей жениха. «Боль­шая семья» — обычно наследие кровнородственной общины. Судя по данным, относящимся к Центральной Европе, руги-русы всюду долго сохраняли ту форму общежития, которая была ранее харак­терна для готов, лангобардов и некоторых других племен. За осно­ву здесь принималась не земля, не территория, а родственная группа, которая легко могла сменить место проживания. Но по­скольку группы эти были сравнительно малочисленными, они так или иначе должны были включаться в местную территориальную структуру. Киевский летописец, прославляя полян, уже и не замеча­ет, что «большая семья» менее гармонирует с территориальным принципом организации общества, чем семья «малая».

Как отмечалось ранее, руги-русы обычно всюду отличались из­вестными претензиями на особое положение, кичились древностью рода, знатностью происхождения. С какими-то притязаниями высту­пал и «род русский» в Поднепровье. Но суть их летописец не разъяс­нил, да он и не отделял русов от славян по языку и происхождению.

Киевский летописец не слишком жаловал княжескую власть. Для него она была лишь вершиной земского устроения, а о ее на­следственном характере он говорит лишь потому, что кто-то оспа­ривал права местной киевской династии. Очень существенно, что киевские князья не могут даже и похвалиться древностью своего рода: не перед кем. Может быть, сказывается и другое: в VII-IX вв. поднепровские племена, по летописи, платили хазарам дань, а ос­вобождение от нее пришло извне, со стороны варягов-русов. Между тем в Западной Европе, где титулованию придавалось особенно большое значение, русские князья неизменно называются «коро­лями», тогда как, польские князья лишь «герцогами». Адам Бре-менский и Гельмольд специально отмечают, что у западных славян «королей» имеют только руяне (русы) с острова Рюген. Королев­ское достоинство всех русских князей уходит, следовательно, в уже забытую древность, видимо, в ту пору, когда дунайски руги получи­ли статут федеративного по отношению к Риму королевства.

По договорам 911 и 945 г. видно, что главными занятиями «ро­да русского» были война и торговля. В договоре Игоря названо 25 послов от княжеской семьи и бояр, причем от каждого индивиду­ально, и еще 26 послов-купцов, представляющих, видимо, осталь­ных русов — торговцев и ремесленников. Многочисленное посоль­ство в данном случае свидетельствует о противоречиях в корпора­ции, претендующей на первенствующее положение, о слабости са­мой княжеской власти, а также о господстве в рамках корпорации частной собственности. В сущности, у этого рода не было никакой общей собственности, если не считать притязаний на обладание славянскими землями по пути «из варяг в греки», что в X в. озна­чало сбор дани и замену в некоторых случаях местных княжеских династий сыновьями киевского князя.

«Род русский», известный по договорам, в большинстве! види­мо, состоял из пришельцев с севера, хотя в числе дружинников и купцов было много носителей имен, характерных для Иллирии и Подунавья, а в княжеской династии преобладали славянские имена. Но пришельцы с севера вопреки мнению норманистов не только сами не были шведами, но даже и в состав дружины их еще практи­чески не включали. Ведь даже после принятия христианства, до конца XI в., у шведов господствовало многоженство, тогда как у полян-русов была моногамия. Не было у шведов и наследственной королевской власти. Иван Грозный даже в XVI в. упрекал шведско­го правителя Юханана III в том, что он некоролевского рода и что в Швеции вообще никогда не было королей, а потому якобы и не могла шведская сторона претендовать на равный с московским царем дипломатический этикет.

Разумеется, из того, что шведские конунги вплоть до XIV в. из­бирались племенными собраниями, никак не может следовать вы­вод, подобный тому, что сделал Иван Грозный. Такая система — признак не «отсталости», а целесообразности. Она эффективна практически во все времена. Именно такая система помогла Скан­динавии очиститься от викингов и избежать крепостного права. Но это явно не та система, что характеризовала русов на любой зани­маемой ими территории.

С точки зрения хозяйственных потребностей, привесок в виде «рода русского» был совершенно излишним, паразитарным для славянских княжений. Тем не менее объединение оказалось доста­точно прочным. Объясняется это тем, что взяли на себя русы столь важную вообще в эпоху становления государственности и особенно важную на границе степи и лесостепи внешнюю функцию. Показа­тельно, что дань с племен нигде не превышала той, что ранее пла­тили хазарам, в ряде случаев она вообще была номинальной, а обя­занность защиты подвластных племен князь и дружина на себя все-таки принимали. Естественно, не обходилось и без конфликтов. По вине Игоря из Поднепровья ушли племена уличей, сам князь пал жертвой собственной жадности в результате восстания древлян. Каждому очередному князю приходилось заново подчинять ранее вроде бы покоренные племена. И именно в ходе этой борьбы в ко­нечном счете определялась форма взаимодействия «земли» и из­вне пришедшей высшей власти. Существование такой власти при­знавалось и оправдывалось лишь постольку, поскольку сама власть оказывалась способной поддерживать соответствующее представ­ление о ней. Рассказывая о больших походах Олега, Святослава, летописец не забывает отметить, что добыча делилась между все­ми землями, поставившими войско для походов.

Однако неизбежные конфликты между «родом русским» и соб­ственно славянским населением, по крайней мере, в X в. не несли межэтнического антагонизма. Русы ощущали себя аристократиче­ским, но славянским родом. Не случайно, что славянские имена-титулы распространялись прежде всего в княжеской семье, а дого­воры писались на славянском языке (предположительно с помо­щью глаголического, «русского» письма). Естественно, что шло и обычное в таких случаях «размывание» рода в результате брачных контактов, включения в его состав иноплеменных дружинников и, главным образом, за счет стирания различий в культурной сфере, прежде всего в верованиях. Но при этом киевские русы все-таки не забывали о своих сородичах в Подунавье, в Центральной Европе, в Прибалтике. Правда, и во всех других районах, где оседали группы ругов-русов, преобладала славянская речь, и центральноевропей-ские рутены также обычно рассматриваются в источниках как осо­бая ветвь славян.

Posted in ЭТНОПСИХОЛОГИЯ


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *